Анна Долгарева: Я, когда к ним ехала, — видела террикон

Я, когда к ним ехала, видела террикон. Красно-коричневый, весь изрезанный ветрами, такой он был. И лицо у этого немолодого человека с очень светлыми глазами было как террикон: загорелое, с рельефными, глубокими морщинами, делающими из него старика. Хотя ему, вроде бы, немного было, что ли, шестьдесят. Может, меньше.

Вокруг были цветущие абрикосы. Маленькие домики, такие хрупкие, так легко ломающиеся, если в них попадает снаряд: одни целые, заросшие цветами и зеленью, другие схлопнувшиеся. И везде следы от осколков.

И этот человек-террикон. Смотрел он на меня насмешливо, мол, видали мы вас столичных журналистов, которые приехали поснимать на передовую, пощёлкаете да уедете, ничего не поняв. И мне, в общем, нечего было ему возразить.

Его звали Тарпан.

Почему Тарпан? спросила я.

Это конь такой дикий. Необузданный, усмехнулся он. Вот и я как тот конь бываю.

Он представился сотрудником правоохранительных органов, попросил не уточнять детали, дальше у меня сложились некоторые предположения о специфике его работы, но что ж не хочет человек озвучивать их, значит, не хочет. Приехал в 2015 году из Москвы, вот, служит в Призраке уже четыре года.

Быт вокруг солдатский печка, на печке гречка, чай, дешёвые сигареты вминаются в пепельницу крепкими пальцами, окна крест-накрест заклеены скотчем, рядом развалилась овчарка. Бывает ли жалко врагов, спрашиваю я, не зная, как подступиться к этому человеку с насмешливым светлым взглядом.

Не думал, пожимает плечами Тарпан. Думать вредно человеку, который смотрит из окопа.

А что тяжелее всего?

Затишье. Затишье это самое тяжелое. Не могу понять, что дальше. Раньше, в 2015, в 2016 было понятно. Сейчас это всё подзатянулось.

Несколько дней назад от него ушла я так поняла, может, просто уехала женщина. Москвичка. Она иногда приезжала к нему на несколько дней, готовила для солдат, жила потом уезжала. Наверное, не выдержала неопределенности. А может, ещё приедет, снова будет здесь готовить, в маленьком домике, где стоит замазанная глиной печка.

Что там о нас говорят в России? спрашивает он.

Вы так говорите Россия, отвечаю я. При этом Вы сам гражданин России, но для вас мы это здесь. Да?

Да! внезапно кричит он.

Нагибается над столом, кричит, страшно кричит матом: Россия это те, кто бросил его и его пацанов здесь, Россия это те, кто поманил и обманул.

Лицо страшное, перекошенное, злое.

А всё равно Россия это мы, устало добавляет он в конце этой горькой матерной тирады.

(Анна Долгарева. Из книги Я здесь не женщина, я фотоаппарат).