Сергей Карнаухов: Важно оговориться, объяснить с какой позиции я пишу и говорю те или иные мысли

Важно оговориться, объяснить с какой позиции я пишу и говорю те или иные мысли. Почему важно? Мне тут пишут о планах на политику, иначе зачем я на «Лидерах России»? А знаете, это так легко объяснить. Я всю жизнь тоскую по тому, кем я себя ощущаю внутри, по тем картинкам прошлого, которые и есть моя подлинная жизнь. Позавчера я вышел со спектакля Никиты Сергеевича Михалкова, о котором позже напишу, а эта улица Поварская. И я буквально растворился в воспоминаниях. Я давно и сильно тоскую по Александру Александровичу Фальченко. Это мой научный руководитель. Если вы окончили очную адъюнктуру, вы понимаете, что научный руководитель для молодого ученого - это второй отец. Вот он мой второй отец, это я так для себя определяю. Его уже нет с нами. На Поварской он защищал доктора наук. Я помогал ему готовится к защите. Помню как он переживал. Его из-за прямоты и правдолюбия поганцы прокатили с первой защитой. И спустя мы приехали второй раз защищаться. Он блестяще защитился. В те годы это было настоящее сражение. Его валили вопросами. Он отвечал. Потрясающая красота работы мозга ученого. Я помню как сидел в зале и переживал за него как за родного человека. Восхищался тем, как он держится. Потом, спустя полтора года в этом же зале защищался я, его ученик. Он сидел на том же стуле, на котором сидел я во время его защиты. И так же переживал за меня. Меня как его ученика также, мягко сказать, строго испытывали. Я защитился без «черных шаров», мне дали аванс, 25 лет, все понимали, что молодой, из ниоткуда. И вот позавчера я шел по Поварской и снова тосковал по тому, что я вкладываю в слово «наука». Это моя кафедра, книги, тишина библиотечного дня (четверг), ученые, разговоры. Я не помню вообще праздности за годы учебы. Фальченко постоянно держал всех в напряжении. Помню как он с ужасом узнал, что я не читал Ерофеева «Москва — Петушки». Пол дня он сокрушался. Отправил меня читать и заставил сдавать конспект, после чего среди научных книг я мучительно вычитывал и сдавал ему «зачеты» по «художке». Он формировал этику всего: мышления, отношения к людям, правде. Да, правда, это было для него подлинным смыслом. Он исследовал и преломлял все через этот свой смысл существования… Его на кафедре дополнял профессор Плехов. Ой, какой это был блестящий ученый и преподаватель. Как я его любил, сколько я у него почерпнул. Если бы вы знали. Он приходил на работу исключительно в белой накрахмаленной рубашке, костюме тройке, платок в кармане и блестящая от ухода обувь. Он курил трубку и дымя в коридоре и нарушая все пожарные правила часто останавливал и что-нибудь вспоминал. Помню он ругался на какую-то научную работу, затянувших душистым табаком, подумав, дождавшись паузы, с гордостью сказал, что: вообще-то, агентурную работу в стране хорошо знали два человека, Лаврентий Павлович (Берия) и я. Лаврентий умер. Поэтому слушайте… Это было аргументом. Я слушал. Он знал оперативную работу фантастически. Он мог за мгновенье погрузить тебя в мир разведки и сыска с такой увлекательной глубиной, что ты не мог оторваться от его рассказа, сколько бы он не говорил. Помянаю его в молитвах. Какой он был роскошный ученый. Отвлекся я от вопроса, который поставил в начале… Я наблюдатель, все что я пишу, это мои эмоции и переживания, ответ на вопрос, что бы сказал на это мой научный и конечно, профессор Плехов… А еще, знаете, то чего нам всем не хватает, большой ум, это всегда мягкая улыбка, легкий и добрый юмор и все же, отсутствие страсти, легкое отношение к предмету исследования… Ты всегда можешь ошибаться, поэтому никакой категоричности, кроме отношения к правде и любви к Родине. Сколько всего было… Буду делиться.