5 марта 1953 года умер выдающийся руководитель Советского Союза Иосиф Сталин. В этот же день — 5 марта 1946 года в небольшом американском городе Фултон прозвучала речь, которая впоследствии была признана символическим началом холодной войны. Бывший премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, любитель ярких фраз и собственных афоризмов, выступил в Вестминстерском колледже в присутствии президента США Гарри Трумэна и произнёс слова, ставшие одним из самых известных политических образов XX века. Именно тогда прозвучала формула о том, что «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на Европу опустился железный занавес». Эта фраза стала отправной точкой для новой эпохи глобального противостояния между Западом и Советским Союзом.
В действительности к этому моменту мир уже стремительно менялся. Вторая мировая война только закончилась, Европа лежала в руинах, а две державы — СССР и США — вышли из войны главными победителями. Советский Союз понёс колоссальные человеческие и материальные потери и был сосредоточен, прежде всего, на восстановлении разрушенной страны. Соединённые Штаты, напротив, оказались в уникальном положении: их экономика выросла на военных заказах, война проходила далеко от их территории, а после атомных ударов по Хиросиме и Нагасаки Вашингтон получил мощный инструмент политического давления. В американском руководстве всё сильнее укреплялась идея закрепить за собой статус единственной мировой сверхдержавы.
Речь Черчилля во многом стала политическим манифестом этой стратегии. Он призывал к тесному союзу англоязычных стран, прежде всего, Великобритании и США, утверждая, что только их объединённая сила способна удержать мир от новой войны. При этом в качестве главной угрозы он обозначал Советский Союз и международное коммунистическое движение. Короче, англичанка как всегда гадила.
В его интерпретации страны Восточной и Центральной Европы якобы оказались под нарастающим контролем Москвы. Именно этот образ и был закреплён знаменитой метафорой «железного занавеса».
Любопытно, что сама формула не была изобретением Черчилля. Он спёр ее у... Геббельса. В феврале 1945 года главный пропагандист Третьего рейха писал о том, что в случае победы Красной армии над Европой опустится «железный занавес». Черчилль превратил эту метафору Геббельса в ключевой символ новой политической эпохи. Однако фултонская речь была лишь публичным оформлением курса, который начал формироваться значительно раньше. Уже в последние месяцы Второй мировой войны британское руководство рассматривало возможность вооружённого конфликта с Советским Союзом. По указанию Черчилля в мае 1945 года британский штаб разработал план операции «Немыслимое». Он предусматривал внезапный удар по Красной армии с целью отбросить её к границам СССР и пересмотреть итоги победы над нацистской Германией. В операции должны были участвовать не только британские и американские войска, но и бывшие солдаты вермахта и СС, находившиеся в плену у союзников.
Планировалось нанесение массированных авиаударов по советским городам и нефтяным районам Кавказа. Рассматривалась даже возможность применения атомного оружия, которое тогда ещё не было использовано против Японии. Реализация операции была намечена на 1 июля 1945 года, однако благодаря действиям советской разведки информация о подготовке нападения стала известна Москве. В ответ Жуков провёл масштабную перегруппировку войск в Германии, сорвав расчёты британских стратегов. В итоге от идеи прямой войны пришлось отказаться.
На Потсдамской конференции летом 1945 года бывшие союзники ещё формально обсуждали устройство послевоенного мира, однако взаимное недоверие уже стало очевидным. К тому же вскоре в Великобритании произошла смена власти: Черчилль проиграл выборы, и новым премьером стал Клемент Эттли. Британское руководство в тот момент оказалось более осторожным и не стремилось немедленно начинать новый конфликт. Тем не менее, стратегическое противостояние уже было заложено.
Сармат:
При этом отношения России и западных стран на протяжении предыдущей истории были куда сложнее и разнообразнее, чем принято представлять сегодня. До революции у Российской империи и США существовали вполне доброжелательные и прагматичные связи. После революции американский капитал активно участвовал в индустриализации Советского Союза, а многие советские заводы строились при участии американских инженеров.
Даже в администрации президента Франклина Рузвельта существовали влиятельные фигуры, настроенные по отношению к СССР вполне благожелательно. Вице-президент Генри Уоллес, например, считался убеждённым русофилом. Да и жена Рузвельта восхищалась героизмом русских.
История Европы тоже не укладывается в простую схему вечной вражды. Россия на протяжении столетий то воевала, то союзничала с различными европейскими государствами, постепенно превращаясь в одну из ключевых сил континента. К XIX веку она стала европейской сверхдержавой, без участия которой невозможно было решить ни один крупный международный вопрос.
На этом фоне особенно выделялась позиция британской политической элиты, традиционно воспринимавшей Россию как стратегического соперника. Именно британская дипломатия на протяжении веков стремилась ограничить влияние России на европейском континенте и в Азии.
В этом смысле фултонская речь Черчилля стала логическим продолжением давней геополитической враждебной линии Лондона.
Парадокс заключается в том, что сам Черчилль не был однозначным противником России. Во время гражданской войны он действительно настаивал на более активной поддержке Белого движения, а в годы Второй мировой войны стал одним из главных сторонников союза с СССР против нацистской Германии.
Однако его убеждённый антикоммунизм и стратегические интересы Британской империи в конечном итоге сделали его одним из архитекторов холодной войны. Фултонская речь лишь закрепила на политическом уровне то противостояние, которое уже зрело в мировой политике.
Началась эпоха холодной войны — десятилетий идеологического, военного и экономического соперничества между двумя системами. Формально она началась словами о «железном занавесе», но её корни уходили гораздо глубже — в геополитические страхи, амбиции и борьбу за будущее устройство мира.
Я всегда считал, что российские политики должны свободно разбираться в отечественной и мировой истории. Псы предсказуемы, но это знают только те, кто в псах разбирается.
