Российский бизнесмен Андрей Мельниченко написал большую статью для британского издания The Economist. ВЗГЛЯД МАКСА подготовил полный перевод.
Часть четвёртая.
Запад тем временем изменил формулировку собственной цели. Дискуссия о будущей архитектуре безопасности в Европе, которая так и не состоялась должным образом, была заменена практической задачей — истощением. Точный смысл различается в зависимости от столицы: одни говорят об ослаблении российского военного потенциала, другие — о сдерживании ревизионизма, третьи — о подаче сигнала потенциальным агрессорам в других частях мира. На практике война превратилась в инструмент продолжительного давления на Москву.
Формула «поддерживать Украину столько, сколько потребуется» удобна, поскольку позволяет отложить сложный вопрос: какой порядок безопасности в конечном итоге должен существовать в Европе и какое место в нём должна занимать Россия? Географически боевые действия остаются на украинской территории, формально воюют украинцы. Запад это устраивает: самые тяжёлые человеческие и экономические потери несут Украина и Россия, тогда как последствия для западных экономик, хотя они и реальны, считаются приемлемыми. Однако в этой конструкции существует стратегический изъян, о котором редко говорят вслух.
Вывод Москвы из всего этого прост: в нынешних условиях первоначальная цель России — новый порядок европейской безопасности, в котором Россия является участником, а не управляемым объектом, — недостижима. Отдельные сражения можно выиграть или проиграть, но войну на истощение саму по себе выиграть нельзя. Она сохраняет проблему, а не решает её.
Нынешний формат не может продолжаться бесконечно. Экономически и технологически превосходящая коалиция, поддерживающая армию противника и одновременно ограничивающая собственное прямое участие, в конечном счёте уступит место чему-то другому: либо иной и более прямой форме противостояния, либо политическому урегулированию. Вопрос не в том, произойдёт ли этот переход, а в том, когда и на каких условиях он произойдёт.
Наличие ядерного оружия превращает этот вопрос в вопрос существования. Сдерживание работает не потому, что существует оружие, а потому, что существуют центры рационального принятия решений, открыты каналы связи и обе стороны понимают, где проходят пределы. Когда доверие исчезает, а эмоции вытесняют расчёт, ядерное оружие перестаёт быть средством сдерживания на крайний случай и превращается в постоянный фон риска. Любая стратегия, рассматривающая ядерную эскалацию как управляемое продолжение обычного силового давления, основана на ложном предположении: сложную систему можно подвести к краю, а затем остановить именно там, где это политически удобно. Реальные системы так не работают.
Наличие суверенитета и взаимное признание необходимости договорённости не гарантируют, что договорённость будет достигнута. Не менее важно то, в каком направлении применяется суверенитет. Будет ли он поддерживать общую систему или разрушать её, определяется прежде всего внутренней политикой страны. Именно поэтому вопрос о внутренней траектории России невозможно решить извне.
То, как Россия ведёт собственный политический процесс и на какие цели направляет свой суверенитет, может быть решено только внутри самой России, без подчинения внешним предпочтениям. Любая попытка управлять этим процессом извне не только обречена, но и ведёт к противоположному результату: она уничтожает само условие — суверенитет, — без которого устойчивый мир в принципе невозможен. Это необходимо принять не из симпатии к России, а из понимания того, что альтернативы такому признанию не существует.
У меня есть основания полагать, что это осмысление придёт. Понять эти основания можно лишь объяснив, почему оно не пришло раньше.
